1
Я ждал тебя для мраморных объятий
в лесу пятнистом, в шуме городском,
среди обычных лиц, среди движений вод,
за горизонтом, за чужими «хватит»
и за своими «хватит». Долгий год
прошел, как день, протек уединенно,
как вечность мотылька, как летний хоровод.
Я для тебя уже не посторонний,
и ты выходишь, словно боль, нежна.
Темнее станет ночь, прозрачнее вода;
вот-вот я прикоснусь к твоей ладони;
и ты глазами гордо скажешь «Да!».
Я жду тебя для мраморных объятий.
Я так того хочу. Я сердцем бьюсь. Я — да!
2
Ключи от дома — чтобы вернуться домой.
От страны к стране
все чаще их достаю.
Они отпирают мне воздух: ту самую дверь,
за которой я был собой,
откуда пришлось мне сбежать.
3
Надо было оставить тебе ребенка,
а лучше двух —
чтобы отсудить право их навещать
и возможность видеть тебя,
чтобы перемигиваться с ними,
отпуская шутки про твоего
нового ухажера,
чтобы хоть в чем-то
на свете
нельзя было
нас разделить.
4
Наступит утро. Двинутся трамваи.
И звуки жизни залетят в окно.
Проснуться — боль. Другую боль скрывая,
глаза ты продираешь все равно.
И новости, и ветхие посылы,
и прежние друзья, которых вновь
друзьями мнишь, и новые могилы —
все это жизнь, которая любовь.
5
Сентябрь. Листья. Как его
еще опишешь — знать бы, право.
Толкутся люди. Ничего
не происходит слева, справа.
Один в толпе. А близость всё ж
ее с годами ощущаю.
И, несмотря на пальцев дрожь,
сильнее памятью сжимаю.
Отстало время. И слова —
заношенные части речи.
Она — не мать и не вдова —
как девочка, опять беспечна.
6
В Аиде осень. Жители Аида
покорно бродят. Улицы, бульвары
торжественно унылы. Серость вида
давно не провоцирует кошмары.
Никто не знает, кто здесь и откуда.
Никто не верит в то, что есть «откуда»…
Все замыкается на жажде чуда,
которого не будет. Только осень
дает умершим слабую надежду
на то, что то, что было с ними прежде
и правда было с ними. Впрочем, осень –
чего давно стараются не видеть –
не пустит зиму. Каждый миг в Аиде
герой не попадает к героиде.
7
Внезапно зеленеет город,
и жар — такой же, как внутри
твоих бессовестных походов
от той двери до той двери.
Простое лето, и не скажешь,
что ты провел сезон в аду —
в тугой смирительной рубашке
до звезд свою печаль раздул.
Печаль останется моментом
прозрачной жизни не твоей.
Лишь терпкость прожитого лета
напомнит не тебе о ней.
Полусловам ты внял с полслова:
и город тот — да ты не тот,
и мухи вспоминают снова,
как им лететь до нечистот.
8
Из ниоткуда в ниоткуда
стремится мертвая вода —
намеком на возможность чуда
заманивает в никуда.
Терпи свой век, вся эта нежность
ни про тебя, ни про меня:
храни за пазухой надежды
чтоб подороже променять.
Тень дома, тень забора; тени —
вот все, чего коснемся мы,
когда нам белизна заменит
все посторонние шумы.
9
Здравствуй, мрачный и жадный Харон.
Кто дошел до тебя с похорон
рабочего и крестьянки?
Серп и молот теперь не у дел,
но осталось полно важных дел:
пересечь океан на танке,
фигу носить в кармане —
каждой маме по ране.
В отдельно взятой стране
все говорит о войне,
о том, что рассвет настанет
и все поменяет местами.
Твитер
На русском языке несложно
версифицировать так,
чтобы на выходе были
не бог весть какие стихи.
Но это ладно.
Самое чуднóе —
когда утверждают:
к стихам своим, друзья,
я отношусь, будто к детям!
К детям!
Что вообще это могло бы значить?
Мои стихи поступили в престижный вуз —
я горжусь ими.
Мои стихи перебрали на выпускном —
пора за ними ехать.
Мои стихи привели домой парня.
Мне кажется, он наркоман.
Мои стихи никто не любит.
Они слишком хороши для всех.
Юрий Глазов 